Понедельник
25.09.2017
01:49
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Сентябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 21
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0

    Музей литературы Приморского края

    Футуристический зал

    ФУТУРИСТЫ ВО ВЛАДИВОСТОКЕ

         "Владивосток оказался для футуристов раем — присутствие иностранных войск стабилизировало здесь ситуацию. Бурлюк вновь стал процветать: он выступал с чтением стихов в кабаре «Би-ба-бо» и организовал выставки, на которых расхаживал в разноцветных штанах. В разгар этой деятельности к нему присоединились ветераны футуризма Третьяков и Асеев и несколько новичков (Н. Чужак, Сергей Алымов). Когда Владивосток стал советским, они основали футуристическую группу «Творчество» при одноимённом журнале. После того как японцы оттеснили большевиков на запад, Третьяков и несколько его друзей перебрались в Читу, продолжая там издательскую деятельность, но Бурлюка с ними уже не было. Он оказался в Японии, где занимался живописью и устраивал выставки своих картин".
                                                               Владимир Марков "История русского футуризма"

    НИКОЛАЙ АСЕЕВ


    .Д.Бурлюк.  Портрет Н.Асеева

    Из очерка Н.Асеева "Октябрь на Дальнем":
            "Город рушится лавиной с сопок в океан, город, высвистанный длинными губами тайфунов, вымытый, как кости скелета, сбегающей по его ребрам водой затяжных дождей. Владивосток.
     Мне, вышедшему из тридцатишестидневной тряски, мельканья, движенья и суматохи, он показался плывущим по океану, взрезывающим своим портовым бугшпритом воды Амурского залива с одной и бухты Золотого Рога - с другой стороны.



    .Д.Бурлюк.  Золотой Рог. Владивосток, 1920

       Я стал на главной Светланской улице и смотрел, как продолжает нестись навстречу мне земля, только что пересеченная в масштабе девяти тысяч верст.
     Никого знакомых у меня не было. Октябрь только что наступил.
     Я радовался ему, как змея, наверное, радуется смене кожи. Но что мне делать, я не знал.
           И пошел во Владивостокский совет спросить, что мне делать.


          Балаганчик.
         Это было очень трудно. Вокруг меня были из живых: М. Скачков, тогда изучавший стихосложение и историю литературы, А. А. Богданов, В. Штемпель, О. Гомолицкая, художники Засыпкин, Михайлов, Гершаник, Вар; Констан де-Польнер - фанатик театра, сумасшедший режиссер, репетировавший сотни раз пьесы, которые никогда не видали постановки.
    Из умерших: Вера Жданова, чудеснейшая 20-летняя трагическая актриса, погибшая в Шанхае в 1920 году.
    Мы начали с того, что достали мрачный сырой подвал, провели сами в него электричество и купили на все наши деньги китайского ситцу с огромными розовыми маками по зеленому фону. Им мы обили стены нашего подвала.
    Потом сделали подмостки. Наверху над подвалом был театр "Золотой Рог". Оттуда мы таскали к себе вниз сломанные стулья и обветшалые декорации.
         В это время приехал Третьяков.
    Он был в полушубке и треухе. Но никакая одежда не могла изменить его ядовитой усмешки и худобы. Скептически осмотрел он наши начинания и решил, что надо издавать журнал "Бирюч".
    Два месяца, по семь, по восемь часов подряд, репетировали мы пьесу "Похищение сабинянок".
    Прямо со службы, не обедая, не досыпая, до 3-4 часов ночи гонял нас на корде сумасшедший режиссер Констан де-Польнер.
     А после репетиции при тридцатиградусном морозе, в летнем распахнутом пальтишке, с закутанным шарфом горлом, он шел провожать нас на другой конец города, приплясывая и декламируя "Белый ужин" Ростана.
     На лунном свете его фигурка чернела, конвульсивно подпрыгивая в четких жестах пантомимы.
         А затем он шел ночевать в ночлежку...

        Но Третьяков внес планомерность и дисциплину в наши довольно-таки сумбурные начинания, и Приморское литературно-художественное общество "Балаганчик" открылось в подвале, разукрашенном розовыми маками.
         Сюда перекочевал передовик Киевский со своей бесконечной сигарой, сюда сходили сверху артисты верхней сцены, заходили партийцы, профсоюзники, приходила и владивостокская недобитая буржуазия. Колчаковский ставленник ген. Розанов прочно сидел в губернаторском доме. Подвал стала заполнять разношерстная публика. Колчаковские офицеры и контр-разведчики не спрашивали разрешения при входе. Становилось скверно. Вечерние собрания замерли. Мы стали собираться днем. Приехали и присоединились к нам О. Петровская и В. Силлов. Открыли студию литературы, стали устраивать конкурсы стихов. Для одного из них мною была написана "Тайга".


    Светланская, 13 (здание слева) Дом построен в 1902 году. В 1905 году дом горел и был заново перестроен. В нём размещались театр, ресторан, гостиница "Золотой Рог" и магазины. 1 февраля 1919 года в помещении театра под сценой был открыт клуб футуристов
    "Балаганчик" , просуществовавший до 1921 года.
      
         Однажды на улице я увидел широченную спину, по-дельфиньи согнутую в дугу. Я оглянулся на колыхавшегося по тротуару человека. Так и есть - это Бурлюк.
    Широченные жесткого сукна штаны, цветной жилет, одноглазка в недостающем глазу - и фигура фавна, столпа, отца русского футуризма врастает в землю от неожиданной встречи.
         Бурлюк жил с двумя детками и женой за сопками, в рабочей слободке. Жил он в парикмахерской, брошенной владельцем. Комнаты были заняты нарами, книгами и холстом для картин. Бурлюк жил берложной жизнью. Он ходил, устраивал выставки, издавал книги, шумел и громил мещан и пассеистов. Наскребши немного денег, он закупал краски, холст, бумагу, чай, сахар, пшено, муку и материю на рубашки детям, всего этого месяцев на 5, и засаживался за холсты.
         Он писал маслом и акварелью, сепией и тушью, а жена его Мария Никифоровна сидела рядом, записывая диктуемые им рассказы и воспоминания.
         Был он похож на дрессированного рабочего слона. Двери его квартиры никогда не запирались. Возвращавшиеся из доков рабочие часто заходили к нему смотреть его цветистые полотна и разговаривать о них - столь странных, ярких и непохожих на третьяковскую галерею.
         Бурлюк - молниеносный оратор. Он именно тот уличный художник и поэт, от которого идут жизнерадостные излучения неожиданных афоризмов, всегда свежих, глубоко убедительных, лишенных всякого фарисейства, интеллигентщины, умничания.
         Замечательный мастер, замечательный уличный мастер и искусник - Давид Бурлюк.
      

          Группа "Творчество"  
       ... Чужак, Третьяков, Бурлюк, Алымов, художник Пальмов, Силлов, Петровская - это уже была литературная группа, вокруг которой можно было организовать культурные силы Приморья. Пришла из Москвы книжка Маяковского "Все", начали получаться центральные газеты. Власть в городе фактически была в руках японцев, за пределами города, в сопках - в руках партизан. Ощущение литературного полуподполья бодрило и поднимало силы. Николай Федорович Чужак отстаивал в Далькоме необходимость журнала. И наконец добился своего. Футуризм был признан и усыновлен как литературное течение, борющееся на стороне пролетариата. Мы с Третьяковым с 1919 года вели в газете маленький политический фельетон под общим псевдонимом "Буль-Буль". В нем, насколько было возможно, пощипывались интервенты, атаманы и всевозможные дальневосточные претенденты на всероссийскую власть.
     ...
    Журнал "Творчество" стал культурным центром Дальнего Востока. Из Читы откликнулся Петр Незнамов, из Никольска-Уссурийска, из Верхнеудинска, из Николаевска на Амуре нам слали письма с поддержкой и приветом. Кой-когда приходили письма и стихи, написанные кривыми бледными буквами, огрызком карандаша, очевидно на камне или на обрубке пня - это были самые ценные, - из сопок от партизан.
         Сочувствие к журналу и к нашей работе поднимало и крепило нервы. Мы в городе, кишащем интервентами и контрразведчиками, чувствовали себя такими же литературными партизанами, беспокоящими сознание, делающими вылазки против беляков на литературном фронте, ободряющими и перекликающимися со своими, отошедшими в сопки и затаившимися в них."


    Группа “Творчество”, глашатаи футуризма на Дальнем Востоке, 1920 г. Сидят слева направо: Николай Асеев, Сергей Третьяков, Владимир Силлов и его жена Ольга. В верхнем ряду: Виктор Пальмов, Николай Чужак, В. Аветов, Петр Незнамов.
     

    Журналы "ТВОРЧЕСТВО"

      

      

    Н.Асее
    в

    Россия издали

    Три года гневалась весна,
    три года грохотали пушки,
    и вот - в России не узнать
    пера и голоса кукушки.
    
    Заводы весен, песен, дней,
    отрите каменные слезы:
    в России - вора голодней
    земные груди гложет озимь.
    
    Россия - лён, Россия - синь,
    Россия - брошенный ребенок,
    Россию, сердце, возноси
    руками песен забубенных.
    
    Теперь там зори поднял май,
    теперь там груды черных пашен,
    теперь там - голос подымай,
    и мир другой тебе не страшен.
    
    Теперь там мчатся ковыли,
    и говор голубей развешан,
    и ветер пену шевелит
    восторгом взмыленных черешен.
    
    Заводы, слушайте меня -
    готовьте пламенные косы:
    в России всходят зеленя
    и бредят бременем покоса!
    1920, Владивосток
    
    
    В 1921 г.  Н. Асеев издал книгу стихов «Бомба», она, по свидетельству современника, была неожиданна,
     как молния, как взрыв. В.Маяковский, получив позднее «Бомбу» от автора, прислал в ответ свою книгу 
    с надписью: «Бомбой взорван с удовольствием. Жму руку — за!». Весной 1921 года Асеев получил
     письмо без подписи - сообщение о подготовке белогвардейского переворота и совет поскорее уезжать 
    из Владивостока. Белогвардейцы разгромили типографию, тираж "Бомбы" был сожжён.
    
    ДАВИД  БУРЛЮК
    
    Из  воспоминаний Д.Бурлюка:
    "В апреле 1918 года я покинул Москву для поездки на Урал; этот год и последующие моя сестра,
     писатель В. Хлебников и я зарабатывали деньги чтением лекций о футуризме и современном искусстве, 
    выставляя художественные экспозиции в городах Сибири... Во Владивостоке началась моя глубокая и
     искренняя дружба с талантливым, выдающимся поэтом Н. Н. Асеевым. Мы вместе читали лекции во 
    Владивостоке и Харбине".
    
    
    Futurist 2 Д.Бурлюк
    
    Давид Бурлюк
    ИЗ АРТЮРА РЕМБО
    
    Каждый молод молод молод
    В животе чертовский голод
    Так идите же за мной...
    За моей спиной
    Я бросаю гордый клич
    Этот краткий спич!
    Будем кушать камни травы
    Сладость горечь и отравы
    Будем лопать пустоту
    Глубину и высоту
    Птиц, зверей, чудовищ, рыб,
    Ветер, глины, соль и зыбь!
    Каждый молод молод молод
    В животе чертовский голод
    Все что встретим на пути
    Может в пищу нам идти.
    <1913>
    
    Гелиовосход
    В кошнице гор Владивосток —
    Ещё лишённый перьев света,
    Когда, дрожа, в ладьи Восток
    Стрелу вонзает Пересвета.
    Дом – Мод
    Рог – Гор.
    Потоп! Потоп!
    Суда, объятые пожаром
    У мыса Амбр, гелиотроп
    Клеят к стеклянной коже рам...
              "Голос Родины", 1919

    СЕРГЕЙ ТРЕТЬЯКОВ

    Из воспоминаний С.Третьякова:
    "Однажды вечером 4 апреля на Тигровой горе… собрались мы, футуристы - Асеев, Бурлюк, Пальмов, Алымов, я. Назад шли вечером... Улицы были безлюдны. Отряды японцев спешно занимали перекрестки. Почуяв неладное, мы прибавили шагу. За спиной закричал пулемет. Сбоку другой. Ружейные выстрелы с Тигровой Горы перекликнулись с далеким Гнилым Углом... Это началось знаменитое японское наступление 4-5 апреля. …Все японское население Владивостока вышло на улицу торжествовать победу. Прачечники, парикмахеры, часовщики и тысячи японских проституток шли сплошной воблой по улице, дома которой были утыканы японскими флагами цвета яичницы - белое с красным диском…
    Притиснутые к стене толпой, мы тряслись от гнева, беспомощности и мести. Многих твердолобых советоненавистников в этот день японцы научили верности своей стране. Три дня Владивосток был без власти, и не нашлось ни одной самой оголтелой группы политических проходимцев, которая бы подхватила бросовый город в свои руки".


    * * *
    Зафонарело слишком скоро.
    Октябрь взошёл на календарь.
    Иду в чуть-чуть холодный город
    И примороженную гарь.
    Там у корней восьмиэтажий
    Я буду стынуть у витрин
    И мелкий стрекот экипажей
    Мне отстучит стихи былин.
    Я буду схватывать, как ветер,
    Мельканья взглядов и ресниц,
    А провода спрядутся в сети
    Стально-дрожащих верениц.
    Мне будут щелкать в глаз рекламы
    Свои названья и цвета,
    И в смене шороха и гама
    Родится новая мечта.
    И врежется лицо шофера,
    И присталь взора без огня,
    И дрожь беззвучного опора,
    Чуть не задевшая меня.


    ВЕНЕДИКТ МАРТ ( ВЕНЕДИКТ НИКОЛАЕВИЧ МАТВЕЕВ )


    Д.Бурлюк.  Портрет поэта Венедикта Марта

     

     

     СКОРБНЫЕ КОРНИ
    
     Небес извечное сиянье
     Звездами грезится во тьме...
     Сегодня черное венчанье
     Увядших в сумерках теней.
     * * *
     Пустыня душная томится
     Песками сонными в бреду...
     Сегодня синие седмицы
     К венчанью саваны прядут.
     * * *
     Корнями скорбными недрятся
     Узоры травные навзрыд...
     Сегодня страдные наряды
     Невесту скроют у зари.
     * * *
     Семь сонных осеней продрогли
     В угрюмьи совьего дупла...
     Сегодня скорбною дорогой
     Ступать назначено до тла.
     <1920>
    
     Переводы
      ВАН ВЭЙ
     (701-761)
    
           * * *
          Бродят люди…
          У кипарисов - падают цветы.
    Чиста, безмолвна ночь -
    Пустынны горы на весне.
           Пугая горних птиц,
           Восходит бледная луна…
    И над срединой вешнего ручья
    Несутся трели иногда!

    * * *
    В темном бамбуке

     Одиноко прохожу…
                         Струны чуткие тревожа,
                         Звуки долгие тяну!..
           Лес заброшенный густой…
           Мне не встретить никого…
                         Из-за туч блеснет луна,
                         В промежутках - тьма.


    СЕРГЕЙ АЛЫМОВ
     
     
     

     

                    ***              

                   Давиду Бурлюку – моему другу

              и взрывателю во Имя Пресветлой Красоты

     

    Я – Пьеро хромой и одноглазый…

    Волосы – один хвостатый клок.

    Я любуюсь на детей в салазках

    Через мой опаловый монокль.

     

    Я люблю, чтоб радужнилась серость,

    Чтобы клячи будней мчались вскачь…

    Подойдя к измызганной гетере,

    Я шепну внимательно: «Не плачь!

     

    Всунь свой профиль в синий нимб витрины

    И святися нежностью греха…

    Не вдыхай магнолий кокаина!

    Будь – как я – трепещуще тиха».

     

    Я хотел бы видеть нежность всюду…

    (Соглашусь на маленький клочок).

    Но в опале нежность, и покуда

    Заогнюсь единственной свечой.

     

    Разверну мечту на тротуаре

    И прочту её на нежный глас,

    Кто же?.. Кто!.. со мною встанет в паре?..

    Столб афишный – мой иконостас.

     

    Никого!.. А сумерки сереют,

    Непахучим ладаном кадя…

    «Нежности давно свернули шею!» –

    Пробурчал какой-то франт, идя.

     

    Провезли салазки дети цугом.

    «Дети!.. нежность… нежность жду в храм мой!»

    Над домами вечер каркнул глухо:

    «Долго ты прождёшь, Пьеро хромой…»